Отсидевший пять лет бывший защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов рассказал, как устроена жизнь в колонии и чем отличаются так называемые "красные" и "черные" зоны. В его биографии - реальный срок за убийство человека, этапы, лагерный быт и столкновение с системой, в которой, по его словам, "ужасы сотрудников остаются за дверями камер и никогда не выходят наружу".
После приговора в суде, вспоминает Рекуданов, времени на осмысление происходящего не дали:
"Приговор огласили - и практически сразу же этап. Нас собрали в автозак, потом - на вокзал. Никому толком не объясняли, куда везут. Это всегда держат в тумане. Когда меня выводили, я спросил у одного зэка: "Ты не в курсе, куда меня отправят?" Он ответил: "Кажется, в Пермь". От этих слов у меня внутри все оборвалось - я понял, что попал по‑крупному".
С Permью у заключенных давняя и недобрая ассоциация - там, по словам Рекуданова, находятся жесткие "красные" лагеря.
""Красная" зона - это там, где фактически рулят неформальные активисты из числа заключенных, которые сотрудничают с администрацией. Они стучат сотрудникам в любой удобный момент: увидят запрещенный предмет - сразу бегут докладывать. Таких и называют "красными". Те же, кто не идет на сотрудничество, остаются "черными" - то есть живут по другим понятиям и не служат продолжением рук администрации".
Система в "красных" лагерях, говорит он, построена на принуждении и страхе:
"Если "красные" сказали тебе мыть полы или сделать какую-то работу - отказаться по сути нельзя. Скажешь "нет" - могут избить и сами заключенные, и сотрудники. Любой конфликт с ними превращается в донос: они бегут к ментам, рассказывают, раздувают ситуацию. Тюрьма - полностью закрытый мир, поэтому все, что делает администрация, практически не выходит за пределы камер. Там, за дверями, люди остаются один на один с системой. Им все сходит с рук".
По словам Рекуданова, не все выдерживают давление и унижения:
"Есть те, у кого просто ломается психика. Несправедливость, постоянный страх, бесправие - на некоторых это действует разрушительно. Люди не видят выхода и идут на крайние шаги: вскрываются, наносят себе увечья. Это не кино, где все герои. Большинство - обычные люди, которые не были готовы к такой жестокости".
В итоге этап, которого он так боялся, повернул иначе: вместо Перми их повезли в Пензу.
"Когда объявили, что едем не в Пермь, а в Пензу, я немного выдохнул. Там не было такой дикой репутации. Но расслабляться все равно было нельзя - это все-таки лагерь, а не санаторий. В Пензе многое оказалось жестче, чем в следственном изоляторе".
Главное отличие, по словам Михаила, - в самом ощущении жизни:
"На централе ты живешь в подвешенном состоянии: идут суды, этапы, неизвестность. В лагере - уже отбывание наказания, длинная, тягучая жизнь. Там другой быт, другие порядки. Койки - как доски, максимально жесткие, все продумано так, чтобы тебе было неудобно. В Пензе "красных" было поменьше, чем в пермских зонах, но они все равно имели влияние. Атмосфера тяжелая, гнетущая, потому что там сидят люди с огромными сроками. Когда рядом с тобой человек, который отбывает 15-20 лет, это совсем иное ощущение реальности".
Один из эпизодов особенно врезался в память:
"Помню мужика, который попал туда еще в 1998 году. Я заехал в лагерь в 2014‑м, а он все там же. Для него время словно остановилось. Когда тот услышал, что сейчас почти у каждого на воле есть мобильный телефон, интернет в кармане, он был искренне потрясен. Для нас это обыденность, а для него - другая планета. И ты понимаешь, что такие сроки полностью вырывают человека из жизни".
Рекуданов подчеркивает, что деление на "красных" и "черных" - не просто ярлык, а основа всей лагерной иерархии:
""Красные" в лагере - это глаза и уши администрации. Они могут ходить без видимых ограничений, смотреть, кто чем занимается, кто с кем общается. При этом сами пользуются привилегиями: им проще добыть какие-то вещи, их реже трогают на проверках, с ними заигрывают менты. "Черные" же стараются держаться отдельно, живут по своим понятиям, не участвуют в доносах. Но именно за это они чаще становятся мишенью для прессинга".
Сотрудники, по его словам, умело подогревают противостояние между двумя лагерями заключенных:
"Администрации удобно, когда зэки разделены и заняты борьбой друг с другом. Тогда у людей меньше сил и смелости сопротивляться системе. Если кто-то из "черных" проявляет характер, его легко можно задавить через "красных": спровоцировать конфликт, устроить проверку, забрать вещи, закрыть в штрафной изолятор. А снаружи никто об этом не узнает - все остается внутри стен".
При этом даже в таких условиях люди пытаются сохранить человеческое достоинство:
"Кто-то уходит в спорт, отжимается, бегает по плацу, делает самодельные тренажеры. Так проще не сойти с ума. Другие читают все, что попадается, от классики до старых журналов. Разговоры по вечерам - отдельная тема: сидят, вспоминают волю, футбол, семьи. В таких беседах ты хотя бы на пару часов забываешь, где находишься".
Для самого Рекуданова футбол тоже оставался важной частью его внутреннего мира:
"Конечно, там нет нормального поля и тренировок, но мы пытались играть всем, что напоминало мяч. Для меня это был способ держаться за прошлую жизнь, не раствориться полностью в лагерной рутине. Где-то в глубине души я все равно оставался футболистом, а не только осужденным с номером".
Психологическая адаптация, рассказывает он, - отдельное испытание:
"Первые месяцы в лагере ты живешь на адреналине и страхе. Постепенно приходит притупление. Начинаешь думать не о том, как выбраться, а о том, как дожить до вечера, до следующей передачи, до письма. Кто-то из новичков пытается качать права, протестовать. Но быстро понимает, что здесь действуют другие правила. Хочешь выжить - учись наблюдать, молчать, не лезть куда не просят".
Михаил уверяет, что самый большой шок наступает не в момент приговора, а позже:
"Когда до тебя наконец доходит, что вся твоя прежняя жизнь - семья, спорт, карьера - где-то там, за стеной, а здесь у тебя только нары, режим, проверки. И при этом ты понимаешь, что любые "перегибы" со стороны сотрудников останутся безнаказанными. Это, пожалуй, самое страшное - осознание полной беспомощности. Ты можешь кричать, жаловаться, писать заявления - но в девяти случаях из десяти все закончится ничем. Или для тебя закончится еще хуже".
По словам Рекуданова, говорить об этих вещах важно именно потому, что внешне система выглядит "упорядоченной" и "законной", а настоящая жестокость скрывается глубоко внутри:
"Снаружи люди видят решетки, вышки, форму на сотрудниках и думают: ну да, наказание, все по закону. Но то, что творится в отдельных камерах, в отдаленных корпусах, знать никому не положено. Там это называют "воспитательной работой", хотя на деле все может быть куда мрачнее. И пока это скрыто от глаз, тем, кто там работает, действительно очень многое сходит с рук".
Рекуданов признается, что даже после освобождения память о лагере не отпускает:
"Проходят годы, ты уже на свободе, но ночами все равно снятся этапы, обыски, крики. Этот опыт нельзя просто вычеркнуть. Для меня важно хотя бы рассказать, как оно устроено изнутри - чтобы люди понимали, какой ценой дается каждый день в таких местах и почему не все выдерживают этот прессинг".